Омурбек Текебаев делится своими впечатлениями о неожиданной роли исследователя истории Евразии.
— Омурбек Чиркешович, на своей странице в Facebook вы написали о завершении работы над первым томом вашего исследования, который посвящен истории евразийской степи. В соавторстве с вами трудился Кубан Чороев. Можете рассказать, в чем заключается главный посыл вашей книги? Что нового вы открываете для исторической науки?
— Главное, что мы хотим донести — это то, что евразийская степь является не окраиной, а важным центром исторического процесса.
Существующее мнение о том, что история формировалась в Китае, Европе или на Ближнем Востоке, а степь была лишь второстепенной, нуждается в пересмотре. Мы предлагаем иной взгляд: степь — это система, на протяжении тысячелетий связывающая различные цивилизации и способствующая формированию сложных властных структур. Это не просто хаос миграций, а устойчивая модель.
— Но вы не историк, а политик, дипломат, физик и юрист по образованию. Как вы пришли к идее заниматься исследованием истории Евразии?
— Именно благодаря тому, что я не являюсь историком, я и начал это исследование. Я физик, а мой соавтор — экономист. Это, возможно, и есть наше преимущество.
Мы можем взглянуть на проблему с разных сторон, не ограничиваясь рамками одной научной школы. В процессе работы я заметил, что в истории степи отсутствуют объяснения того, как эта система функционировала. Мы столкнулись с фактами, но не могли найти модели, и решили попытаться ее создать.
— Это амбициозная задача. Вы фактически хотите изменить восприятие роли кочевников в мировой истории. Не кажется ли вам это слишком смелым шагом?
— Да, это действительно амбициозно, но это нормально для науки. Научный процесс движется не только благодаря фактам, но и гипотезам. Мы не утверждаем, что наша модель является окончательной истиной. Мы говорим, что она может объяснить больше фактов, чем существующие подходы. Если она пройдет критику — это будет значить, что мы стали ближе к истине. Если нет — значит, нам нужно будет пересмотреть свои выводы.
— Некоторые могут утверждать, что ваше исследование не является наукой, а скорее публицистикой.
— Я ожидаю такую реакцию. Важно различать форму и содержание. Мы намеренно использовали доступный язык, но за ним стоит серьезная работа. Это и археология, и археогенетика, и анализ письменных источников. Мы не занимаемся фантазиями, а сопоставляем различные данные.
— Кто проверил корректность вашего использования данных археологии и генетики?
— Мы не создаем новые данные и не подменяем специалистов. Мы опираемся на уже существующие исследования. Наш принцип заключается в том, что каждый вывод должен подтверждаться несколькими независимыми источниками. Если данные из археологии, генетики и письменные источники совпадают, это не случайность.
— Вам могут упрекнуть в идеализации кочевников и создании нового мифа.
— Мы не идеализируем. Кочевая цивилизация — это не «героическая легенда», а одна из форм сложного общества с сильными и слабыми сторонами. Наше намерение — развенчать существующий миф о «варварах на периферии». Мы находимся в поиске более точной интерпретации.
— Так что же, то, что вы делаете, — это наука или гипотеза?
— Это гипотеза, и любая наука начинается с гипотезы. Наука допускает проверку и критику. Мы открыто выставляем нашу модель на обсуждение и готовы к критике.
— Какова суть вашей методологии и чем она отличается от классической?
— В отличие от классической методологии, которая обычно начинает с текстов, мы начинаем с фактов. Сначала исследуем археологические данные, затем генетические, пространство, и только потом обращаемся к письменным источникам. Это важно, поскольку в период, о котором мы говорим, либо не было текстов, либо они не отражали реальность степи.
— К каким выводам вы пришли?
— Во-первых, степь — это центр, а не периферия. Во-вторых, ее история не является хаосом, а представляет собой институциональный континуум. И, наконец, степные империи возникают закономерно при сочетании трёх факторов: окружающей среды, институтов и ресурсов. Это основные моменты.
— Вы также касаетесь темы языка, что является довольно чувствительным вопросом.
— Да, и мы подходим к этому вопросу с большой осторожностью. Мы акцентируем внимание не на словах, а на взаимодействии между людьми. Если взаимодействие длительное, возникает общий язык. Это приводит к гипотезе о том, что языковая преемственность в степи могла быть намного глубже, чем принято считать.
— Как это все отражается на Кыргызстане? Это идеология?
— Это не идеология. Это скорее вопрос самопонимания. Если вы считаете себя частью периферии, так и будете жить. Если поймете, что вы часть большого исторического процесса, это изменит ваше восприятие себя.
Но подчеркиваю, мы не навязываем идеологию. Мы предоставляем материал для размышлений.
— И напоследок, какой вопрос вы бы задали себе сами, резюмируя наше интервью?
— Очень простой: действительно ли наша модель объясняет больше, чем существующие? Если да, то она будет развиваться. Если нет — ее нужно будет пересматривать. Это и есть суть науки. Мы не стремимся переписать историю, а хотим понять, почему она была написана так, как есть, и что могло быть упущено.
